Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо) (kat_bilbo) wrote,
Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо)
kat_bilbo

Categories:

Про работу с детьми, которые не говорят



Говорить с детьми, которые говорить не могут: опыт преподавателя
Лилит Мазикина

Возможно, вы знаете, кто такой вспомогательный педагог или вспомогательный тренер? Этот термин неофициальный. Некоторым (кстати, в количественном отношении многим) детям требуются в качестве базовых специальные занятия – те, на которых они научатся вещам, другим детям дающихся сами собой.

Детям с ДЦП надо учиться владеть своим телом, для них это нелёгкий процесс. Детям с расстройством аутического спектра – навыкам общения, порой таким, о которых моим читателям в жизни не пришло бы в голову задуматься, поскольку они приходят с умением ходить и говорить. Детям с синдромом Дауна порой нужно научиться сосредотачиваться, извлекать информацию из чужих некоротких речей. Детям с алалией… В общем, таких детей немало, а сам процесс называется «абилитация». От реабилитации отличается тем, что реабилитация – восстановление утраченного (например, когда снова учатся ходить после тяжёлой травмы). Абилитация – обучение тому, с чем ты волею случая не родился и не вырос, хотя должен бы.

Базовые занятия по абилитации проводятся педагогами и психологами со специальным образованием. Но детям с особенностями – так же, как и всем – нужно (и хочется) заниматься самым обычным рисованием, танцами, пением, гимнастикой, им хочется на кружок лепки или покататься на роликах.

Иногда всё упирается в то, что нужен педагог, понимающий их особенности и умеющий с ними работать, но чаще всего дети могут посещать и обычные занятия. Достаточно сопровождения родителей, которые сами учтут все особенности.

В то же время найти педагога, который согласится заниматься со «странным» ребёнком, оказывается непросто. Люди, мало понимающие, с чем имеют дело, боятся навредить, боятся, что необычные ученики как-то навредят остальным (или наоборот).

Вспомогательный педагог – это самый обычный преподаватель, который занимается чем-то интересным или обычным, но помогающим развить нужные навыки с малышом с особенностями развития – будь они физического свойства или ментального.

Он может заниматься с ребёнком рисованием потому, что малышу нравится рисовать. А может быть, мама привела ребёнка потому, что основной терапевт рекомендовал начать рисовать красками для развития мелкой моторики, цветовосприятия или просто чтобы в чём-то нагнать сверстников (что полезно как для маминого, так и для детского самоощущения).

Так вот, я такой вспомогательный педагог. Я занимаюсь с детьми (преимущественно с расстройством аутического спектра, хотя у меня полно самых обычных учеников) рисованием, танцами, логикой и «хорошими манерами», то есть сознательным изучением социальных навыков различной степени сложности.

Один из самых больших вызовов занятий с «особенными» детьми – их проблемы с речью. Одни не говорят вовсе, другие говорят очень мало или очень странно. Это совсем не то же, что общаться с немым ребёнком. Как правило, немой ребёнок в зависимости от своего возраста может нормально поддерживать с тобой беседу – или через владеющего жестовым языком переводчика, или с помощью бумаги и ручки. Сравнить с чем-либо поиск контакта с ребёнком, который молчит или странно разговаривает из-за аутизма или алалии, довольно трудно.

Конечно, к таким преподавателям, как я, не водят совсем «тяжёлых» детей. И всё же я заметила одну вещь. Все дети, про которых меня предупреждали, что они «не говорят»... Говорили. Точнее, каждый из них искал каналы, чтобы общаться с другими или выражать свои мысли и чувства, но эти каналы были необычны и потому зачастую игнорировались даже родственниками детей.

Как мы, например, представляем выражение мыслей (и чувств) с помощью рисования? Словно череду имеющих сюжет картинок, на которых напрямую или метафорически изображены страхи и радости, яркие впечатления дня или полустёртые, но по-прежнему будоражащие воспоминания.

Но в жизни всё выглядит по-другому. Я столкнулась с девочкой, которая поистине мыслила с помощью рисунков, поскольку её диагнозом была алалия (невозможность произносить, понимать, вычленять из речи и, соответственно, использовать мысленно слова). На тот момент ей было без малого семь, рисование мы использовали, чтобы разгружать её эмоционально, параллельно с занятиями танцем и гимнастикой, и мама сразу предупредила, что, хотя девочка, молчащая, как андерсеновская Русалочка на берегу, умеет рисовать сюжеты, с самого раннего детства она больше всего любит создавать абстрактные композиции из цветовых пятен.

Надо сказать, пятна эти были удивительных, необыкновенно гармонично сочетающихся между собой цветов. Казалось, девочка рисует для того, чтобы наслаждаться прекрасными оттенками. И, без сомнения, она ими наслаждалась.

Поскольку ребёнок был дошкольного возраста, я, конечно, постаралась отслеживать эмоциональное состояние нашей Русалочки по подбору цветов на созданных во время урока рисунках.

Естественно, я обсуждала их вслух с мамой. И очень скоро выявила две вещи.

Первое: девочка понимает на слух гораздо больше слов, чем можно предположить по её способности отвечать на вопросы.

Второе: стоило ей обнаружить подходящий для неё канал коммуникации, и она с азартом начала им пользоваться. Она выбирала цвета, которые означали тревогу, если ей хотелось, чтобы мы с мамой обсудили в присутствии девочки что-то, что могло её тревожить, или цвета для радости движения, если ей хотелось побольше поговорить о танце.

В конце концов у неё сложилось два языка – прежний сложный для того, чтобы что-то обдумывать в условиях нехватки слов для формирования мыслей, и новый упрощённый, где зелёный означал счастье (как она настойчиво и вслух донесла до нас), чёрный — просьбу поговорить о пугающем, синий — покой (обычно после раскрытия «чёрной» темы) и так далее. С помощью второго языка она общалась с нами, взрослыми, делясь настроением, задавая вопросы и руководя направлением беседы.

Ещё одна деталь. Хотя Русалочка в целом была настроена на то, чтобы стараться понимать инструкции и команды, прямая обращённая к ней речь явно вызывала у неё напряжение. Гораздо больший эффект обычно имела речь, которую она словно подслушала, беседа, происходящая рядом, но не включающая её саму.

Такими беседами мы, например, раз уж пошла такая гульба, выдавали ей инструкции по тому, как вести себя в школе, чтобы учителя были заранее позитивно настроены к девочке, несмотря на алалию и вызванное ей частичное отставание, обсуждали сложные местами отношения с родственниками. Эффект мама наблюдала воочию и с удовольствием пересказывала — естественно, при дочке. Дочке расцветала.

Можно ещё было бы рассказать о мальчике, который говорил одними интонациями, или о мальчике, никогда не задающем вопросов, или об очень эмоциональной девочке, про чью эмоциональность было сложно догадаться, или о многих других. Я просто повторю, что все эти дети, если присмотреться к ним, постоянно искали способы общения и самовыражения, хотя мы, взрослые, часто стояли только у парадной двери «обычной речи», ожидая, когда же с нами начнут общаться.

И, кстати, почти все они лучше и больше понимали слова, которые «подслушивали». Если в конце этой статьи нужен некий совет, то пусть совет будет именно таким: попробуйте не только заставлять детей слушать, внимательно глядя на вас, но и «подслушивать» вас. Эффект может оказаться потрясающим.

https://storia.me/ru/@anastasia.komarovskaya/neformat-2gelxl/govorit-s-detmi-kotorye-govorit-ne-mogut-opyt-prepodavatelya-2c1mop
Tags: ау, человек изнутри
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments