Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо) (kat_bilbo) wrote,
Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо)
kat_bilbo

Category:

Светлана Хвостенко - стихи


Хвостенко Светлана

Хвостенко Светлана

Хвостенко Светлана Викторовна родилась 21 мая 1964 года. Училась в МГУ. Публиковалась в республиканских и центральных изданиях. Автор нескольких поэтических книг, изданных в Уфе и Санкт-Петербурге. Среди них: «На всходе гроза», «На раскопках Энска», «Созвездие Эвридики», «Древо жизни» и др.

“Целую твой сон...”

Стихотворения из цикла «Зеркала»



*  *  *

Предвкушение первого снега.

Предвкушение новых следов.

Предвкушение легкого бега

по открытым пространствам ладов.

Притяженье Венеры и Марса.

Растяженье: себя – за края.

Как горячие ножики в масло,

входим в толщу земного житья.

Дорогая поэзия прозы:

мякоть персика – песне под стать!

Ох как весело пахнут морозы!

Ох как люто нам будет летать!

Где-то жаркие снежные волны

свежий ветер уже раскачал.

Ох, мой друг, хорошо нам и вольно

в красоте без концов и начал.

*  *  *

Ты чувствуешь, как прорастают слова –

как в почве прогретой трещат семена?

И ухает в чаще дремучей сова,

и думает грач ошалелый: «Весна».

Ты слышишь, как поит слова твои дождь

и кормит земля их незримо для глаз?

Ты видишь, как буйно – подобием рощ –

восходят посевы обрывочных фраз?

Ты слышишь? Ты видишь? Ты чуешь? Ты знал,

что все так и будет? Ты ведал, творя?

Цветочный горшочек словам твоим мал,

покуда в ветвях созревает заря.

Но зубы дракона посеял ты сам

в соседнем болоте, где вырастет взвод

лихих лесорубов – чтоб больше лесам

твой сон не смущать осушеньем болот.

И крепнет их рать – и грязна, и грозна.

Ты в праве своем: для чего этот лес?

…Взглянув на убитые сосны – не знать,

где сыщется сук, что удержит твой вес.

Природа в правах своих тоже права.

И есть в ней закон для поднявших топор.

Но падают новые в землю слова.

И в небо взмывает задуманных бор.

*  *  *

В мире – тесно для этой бездны,

в жизни – скучно таким: живучим.

Я скользну по твоим отвесным,

неприступным для смертных кручам.

Любопытствующим прохожим,

не доверившимся надежде...

Разве мало сдирали кожу

с окаянного духа – прежде?

Ну, вперед, мудрецы, судите –

строже смерти и жажды суше.

Если в проклятой Атлантиде

не спаслись уже наши души!

Я же тоже умею – ливнем

проливаться над полем жадным.

Я же тоже умею – дивным

языком выражаться складным.

Я же тоже любви хотела –

в эту бурю доплыть до суши!

Извивалось в пучине тело.

Не спасались от моря души.

...Никакого суда в помине:

только страшная ноша Воли.

Только в небе, пустом и синем –

легкокрылое эхо, что ли.

*  *  *

Я буду спокойна, как эти перины снегов,

как спящая почва под светлыми теми снегами.

Вокруг оглянись: мы же всех победили врагов.

Мы сами себе же страшнейшими были врагами.

Что может утешить такую безмерную тишь?

Я буду спокойна и в этой тягучей печали:

ты, что-то шепча, у меня за плечами стоишь –

но тысячи верст между тем у меня за плечами.

Я буду спокойна – так надо: и вся суета

замрет навсегда, заморожена зимней звездою.

Поземки сухой белоснежная реет фата,

и если так надо – останусь под этой фатою.

Какой на окне появился узор кружевной!

Спасибо за дар – я же знаю, чья это проказа:

кто ночью не спал, потому что стоял надо мной,

и кружево выдумал, инею выдав заказы.

Почти что как там, где мы были и будем равны

и льдинкам игольчатым, и огнедышащим лавам.

Свет-солнце мое, как задолго до новой весны

рождаешься ты, чтоб однажды наследовать славу!

И вновь мои тени скользят за тобою по льду –

потом, в ледоход, каскадерами спляшут на льдине...

Люблю. Не боюсь. Никогда никуда не уйду.

Целую твой сон. Посмотри – на стекле твоем иней.

*  *  *

Птичий клин уже облако взрезал –

до свидания, жизнь и тепло.

Все в природе спокойно и трезво,

как промытое смертью стекло.

Я люблю тебя долго и просто,

где и с кем бы ты ни был в пути –

как от ран отпадает короста,

а кресты продолжают нести.

Что за дело мне – чьи это песни

распевает сквозняк площадей?

Я люблю тебя, свет мой небесный,

отраженный в одном из людей.

*  *  *

Если голубя Духа упустишь –

так три тысячи лет не поймать.

«Не ходи на бесовскую пустошь», –

говорила мне старая мать.

Да пугала шайтаном и лешим,

да сулила глухую тоску –

дескать, в речке русалочка плещет,

дескать, филин сидит на суку,

дескать, в подполе водятся злыдни,

да и пращур к ослушникам строг, –

и давай-ка мы, дочка, полынью

обметем наш высокий порог.

Не убогим плевать против ветра –

не грешить бы ни духом, ни сном –

лучше лишнего вовсе не ведать,

чем поганым прослыть ведуном.

Только мне-то хотелось иного,

только в чем-то была я права,

потому что все снова и снова

век за веком тянулась молва

о какой-то разборчивой девке,

что не хочет и знать женихов;

то ли здесь, то ли будто бы где-то

все до третьих сидит петухов.

Знать, летает по небу на ступах,

возвращается, ишь, на заре,

и горазда заманивать любых,

да за это гореть на костре.

– Ничего... И нахлынет, и схлынет

половодье в назначенный срок...

Я сегодня сухою полынью

обметаю убогий порог.

Будет лето за долгой весною –

не суди урожай по весне!

А любимые... все-то со мною.

Все вернутся однажды ко мне.

*  *  *

Не поет нерожденное чудо

и не носит красивых бантов;

лишь летит в никуда ниоткуда

меж забытых могильных крестов.

Вот и прожита жизнь у порога,

как пустая бесплодная боль.

Нерожденная девочка строго

смотрит вниз, на земную юдоль.

Видно, знает, что нечего делать

ей на нашей унылой земле.

Видно, лучше без грешного тела

кувыркаться в сиреневой мгле.

Не издаст она радостный возглас,

возвестив о явленье своем.

Айяю, айяю, мои звезды,

колыбельную кошке споем.

*  *  *

Знаешь, очень странно: я – живая.

Это так смешно и хорошо.

Тут весна деревья одевает

в утонченный первозданный шелк.

Есть судьба, поставленная так-то,

а не этак, – странная судьба.

Годы, будто каторжные тракты:

то вокруг сугробы, то хлеба.

Я сама тут – облачко да листья.

Странно жить в беспамятной глуши.

Печь блины, и словом или кистью

доставать до краешка души.

И бросать тоскующие взоры

на любимый краешек стекла…

Знать, что все мы – только коридоры

в зеркалах, влюбленных в зеркала.



*  *  *

Кровью созревающею брызну –

перельется жизнь через края.

Только не оставь меня, отчизна,

истинная родина моя.

С третьими исчезнет петухами

призрак мой в предутренней тиши.

Вот тебе – последнее дыханье,

первое дыхание души.

Только не оставь меня напрасно

исходить дыханьем на земле.

Можно загореться и погаснуть

в стойбище, в столице и в селе,

посчитав, что вот она – отчизна:

где пустыни, горы и леса.

Кровью созревающею брызну

в голубую чашу – небеса.

Я – всего лишь ягода в давильне,

юный сок и старое вино,

голос твой, усталый и несильный,

по земле блуждающий давно.

Тень твоя, иссохшими губами

ищущая радости глоток.

Кровью темной льющаяся память.

Устье, находящее исток.


Журнал "Бельские просторы"
http://www.bp01.ru/public.php?public=1113
и ещё:
http://www.hrono.info/text/2008/hvo03_08.html

И ещё:
http://www.kulichki.com/tolkien/kaminzal/txt1ah/hvostenk.html
http://eyra-0501.livejournal.com/2323033.html
http://marginaly.ru/html/Antologia_1/031_hvostenko.html

Tags: моё не моё, хроники, человеки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 1 comment