Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо) (kat_bilbo) wrote,
Екатерина Ливанова (Кэт Бильбо)
kat_bilbo

Categories:

Мирослав Валек - Родина – это руки, на которых ты можешь плакать

Ну вот, мне наконец дошла заказанная книжка. Сборник словацкого поэта Мирослава Валека "Прикосновения"(1968).

Эта книжка когда-то сделала со мной очень многое. Сборник мне подарила одноклассница, которая (в те поры) не любила стихи - мол, держи, может, тебе пригодится. А у меня как раз в старших классах было запойное увлечение поэзией, я читала много стихов - классику, сборники, альманахи, всё, что попадалось в руки.

Стихи Валека вскрыли мои мозги, с таким я столкнулась впервые. То, что я увидела в этих текстах, было очень похоже на моё собственное мировосприятие, на то, как работала моя голова, только у меня это было спонтанно и дико. А в этих стихах нечто подобное было схвачено, записано и показано. Поэзия Валека, конечно, наложила большой отпечаток и на мои стихи, особенно самые ранние. Хотя, конечно, по степени глубины их смешно было бы ставить рядом. Но я тогда хотя бы перестала бояться выражать словами свои внутренности.

У Валека очень страшные стихи. Жёсткая обнажёнка. Он не гнушается ничем. Нет, он не эпатирует и не бранится, никаких вам крови-кишков. По крайней мере, телесных. Но душа здесь вся: от звенящей нежности и небесного пуха - до пыли, кала и могильной земли, в потрясающе откровенной цельности, которая, как любая подлинность, прекрасна и праведна.

В его текстах – тайная связь явлений, невозможная объёмная рефлексия сразу на множество слоёв мира, которая делает явными неожиданные, неочевидные связи. Ты начинаешь думать эти связи – и вещи, стоящие за этими острыми точными образами, поворачиваются к тебе той стороной, которую ты и не мыслил. Мир, преломлённый в этих текстах, обретает пугающий и прекрасный в своей истинности объём.

Текстов Валека на русском в сети почти нет. Буду помаленьку набирать и выкладывать. Это вечные тексты.

Родина – это руки, на которых ты можешь плакать

Об этом как раз говорили, когда погиб Иван Грозный,
учитель истории с вечно печальным лицом.
Он кончил самоубийством, не заплатив за квартиру.
Так и висел он,
так и висел этот уличник
и целому миру язык показывал,
это ему не простится.
Лицом к улице, пятками к двери,
словно не некто вошедший и спрятавшийся в портьере,
с головой, наклонённой, чтобы избежать удара,
а под ногами – воздух, целая охапка.
О, подстилайте им воздух, тем, кто уходит,
полными пригоршнями стелите душистый воздух,
который отделяет их от земли.
Туда они складывают свою боль и надежды, словно одежды,
на воздух, на чистую его ржаную солому.

Когда б ходил бы некто, так висевший,
он качал бы головою страшно,
он звенеть бы должен был ужасно.

Я каждый день повязываю галстук,
после звонка я оставался в классе.

Помню, он постоянно обращал наше внимание удивительную последовательность исторических событий – и в самом деле, уже в 1638 году умер Иоганн Альтгаус, староста эмденский, всю свою жизнь развивавший мысль о превосходстве народа, а 300 лет спустя что-то случилось с границами нашего государства. Так оно, несомненно, и есть, как он нам говаривал: историю творит сила личности, а обстоятельства – они лишь способствуют воле гения.

Но мне в ту пору было всё безразлично.
Я увлекался футболом
и любил Елену Данькову из 3 "Б".

Уже перед Второй Пунической войною мы тайно держались за руки,
а через семь страниц я уже чувствовал,
что запах, идущий от неё, - это запах
корицы с небольшим добавленьем укропа.

Во время гимнастики мы усаживались на подоконник,
болтали ногами
и слушали монотонную песню:
"…Gallia est omnis divisa…"
Тогда я ещё не ведал о том, что случится вскоре,
и не видел, как жизнь поворачивается к нам спиной.
Однажды я дверь отворил в класс, и её там не было,
и стоял я на красном полу,
как в горящей траве.
В этот день несла она своё чешское имя в Прагу.

Я думал, что это судьба или воля богов,
нечто такое,
как внезапное паденье яблока на острие ножа,
но суть была вовсе не в этом.

Любовь тринадцатилетняя тоже имеет свою историю,
кровавую
и грустную, как вода.

Вижу её сегодня,
маленькие её ноги в красных сандалиях,
покрытых пылью дорог, -
растут пионы корнями кверху,
флаги развеваются под ветрами.

Пеши, пеши, пеши…
На лице лежат её руки.
В конце-то концов,
Ни к чему оно было, красивое чешское имя.
И разонравилась многим оливковая её кожа
и волос её синеватый отлив,
напоминающий пистолетное дуло.
За готическими окнами епископской гимназии
мы постигали таинство вечной истины:
"Memento, homo, quia pulvis es
et in pulverem reverteris…"

Вот как она превратилась однажды в пыль.

События далее развёртывались вполне нормально. Поскольку историю творит сила личности, а обстоятельства лишь помогают выявиться воле гения, решили себе Франтишек Капланек, шофёр из Красного Креста, а также ему подобные, каждый с каплею чужой крови в свидетельстве о рождении, что они изменят ход мировых событий в местном масштабе. В этой связи я вспоминаю некое стихотворение, несколько сентиментальное. Я слышу, в нём бьются ночные бабочки о стекло, как дождь и каменья.

Однако в ту пору,
ночами полного затемненья луны и звёзд,
люди услышали нечто иное,
недоступное слуху:
шелест песка в оконном стекле,
отчаянное усилье стола
с полом срастись,
и не двигаться,
и кроной шуметь
и внезапно потом
в темноте
резкий выкрик свечей.

О покорное тихое братство ключей,
не выдай руке тот ключ, что откроет.
Безумная ночь на крыше сидит
и высвистывает на дырявой трубе,
бузина боязливо запела в садах.
Пересилить тот страх,
дверь отворить
и видеть, что происходит!
Мама! Мама!
На лестнице сапоги.

Потом посуду мыла жестяную –
Ту славу их последнего обеда
(одна тарелка оставалась чистой).
Потом цветы исправно поливала,
мела полы,
до блеска тёрла стёкла,
и век пустыми были её руки.

Разглядывала их вечером у лампы
с удивленьем,
прикладывала их к себе и отводила,
прикладывала, отводила.
Что было между ними, никому не говорила.

Это и было именно то превосходство народа:
руки, руки.
Руки, взывающие о помощи,
те черные стволы в лесу сожжённом,
где чёрной иволге взлететь не светит,
лишь ветер-дурачок
подъемлет крышу пепла.

Прошло это,
исчезло навсегда,
но остаётся в горле горький вкус
миндалинок проглоченных
и соли.

Слеза и кровь.
Ты, милая, не плачь.

Пойдёшь однажды в школу,
и будут спрашивать тебя.

Но ты им скажи: не знаю.
Моя память – это зеркало,
затуманенное чьим-то дыханьем.
Не помню.

Будет старый колодец,
и будет ведёрко крови.
Ты её не пей.
Кровь Освенцима,
кровь Кремнички,
кровь Лидице.

Кровь – не водица,
ты её не пей.

Любовь и тринадцатилетняя имеет свою историю,
кровавую
и грустную, как вода.

Не плачь, милая,
тебе не дожить до этого,
ты не плачь.
Я куплю тебе глобус, что красиво так вертится,
и начнём путешествовать.
Семь мёртвых океанов подмывают берега памяти.
Семь мёртвых океанов, связанных цепью.

Но там,
на расстоянье руки,
чёрные лампы звёзд.
Дождь идёт.
Вода на лице одинокая.
Франтишек Капланек, шофёр из Красного Креста и ему подобные
смотрят на нас
и ногами топочут,
как злые детишки на загородной прогулке,
и громко кричат:

Нам тут холодно.
Дождь идёт.
Домой нам охота.

Родина – это вода ледяная в кувшине, покрытом росою.
Родина – это тяжёлые руки, лежащие на столе
в воскресной тиши, наступающей после работы,
пустые и ждущие,
всемогущие,
те единственные, которыми творится история.

Родина – это руки, на которых ты можешь плакать.
Они спрячут лицо твоё, мокрое от слёз и от пота.
Они могут тебя приласкать, защитить и согреть.
Но могут ещё положить эти пальцы на горло и стиснуть.

Каждый день я повязываю галстук,
каждый день я думаю об этом.

(перевод Ю. Левитанского)
Tags: МВ, моё не моё, под лупой
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 0 comments